Валентин Константинович КАЗЕРСКИЙ (vk_gdety) wrote,
Валентин Константинович КАЗЕРСКИЙ
vk_gdety

Category:

ВИКТОР АСТАФЬЕВ: «Со мной про Бога легко разговаривать…»

 "Про Бога" и про всё, "что Бог на душу положил" разговаривали мы с ним вечером 4 февраля 1999 года, в Академгородке, дома у  Виктора Петровича.

Автограф В.П.Астафьева  в книге ТАК ХОЧЕТСЯ ЖИТЬ (Повести и рассказы), открывшей серию «Современная русская классика» издательства «Зауралье». Курган, 1995. 
Вверху - снимок (не совсем удачный), из тех, что сделал во время нашего разговора. 





Виктор Петрович Астафьев — один из самых читаемых русских писателей, произведения его переведены на многие языки мира.
В последние годы он мало давал интервью, и со мной согласился поговорить только потому, что мы с ним земляки и давние добрые знакомые.  Его «Ясная Поляна»  — это простая деревенская изба в родной Овсянке на берегу Енисея, близ Красноярска (там он жил летом), а зимой — обычная городская квартира в красноярском Академгородке. Сколько раз ему предлагали перебраться в столицу, но он верен Сибири, и даже в этом —  его самобытность. Пожаловался мне на предъюбилейные хлопоты, что он этого не любит, драгоценное время отнимается. «Что поделаешь? Вы же большой писатель». Он махнул рукой: «Пятнадцатый том выпустил. “Затеси” пишу, еще хочу детскую повесть написать. На большее уже не замахиваюсь».

С утра он работал над рукописью. Вид усталый. Тут еще телефон отвлекает, а на звонки он привык отвечать сам. Поэтому разговор прерывался иногда на самом интересном месте. А продолжался уже в другом русле.
Виктор Петрович вставлял в речь солёные словечки, меткие, нелицеприятные характеристики. Слушать его было — одно удовольствие, на всё у него свой взгляд.
  Я, как мог, старался вести свою тему…

Валентин Казерский



КТО СПАСАЕТ — БОГ ИЛИ «ВОЛЬВО»?

— Со мной про Бога легко разго­варивать. Вот тут как-то сидели мы... Один знакомый, начальник (я знаю, что он в аварию попадал, в тяжелую, и три человека, которые с ним были, погибли). Я и говорю: «Ты хоть понимаешь, что тебя Бог спас?» Он мне толкует, что вот, «если б на нашей машине — я бы сразу погиб, а это — “Вольво”». «Во-первых, — говорю, — вы хоть с бабой покрести­тесь». — «Да как-то неудобно». Я гово­рю: «Да неудобно идти на партсобрание, разведясь с бабой-то. А к Богу идти всег­да удобно. Всегда принимает, кстати говоря, и никому не отказывает никогда. А вы седые оба уже. Ты два раза в аварию попал. Третий охота, что ли?»

— Да, в таком случае говорят: «Бог стучится в сердце, чтобы человек воззвал к Нему».

— Но многое Он не слышит, потому что против заветов Божьих живем. Вот я переправлялся через Днепр в таком месте, где из 25 тысяч, отправляющихся на тот берег, доплыло три тысячи шесть­сот. Все они, когда били их (а все было пристреляно немцами), да еще с само­летов, — они все кричали только «Мама» и — «Бог». Среди них были только что принятые в партию и давно состоящие в партии. «Мама» — кричали  — и «Господи Боже, помоги мне!». На край­ний случай, вспоминают только мать и Бога.

— И Вы вспоминали?

— Конечно, а кого ж? Глупый был, молоденький, ну конечно... Но я никогда не отказывался от Бога — ни в душе, нигде. И мне было легче это сделать, потому что я никогда не был ни в пионе­рах, ни в комсомоле, ни в партии. Не был я там совершенно сознательно — не в силу причин, что я был таким вот верующим. Нет, я просто насмотрелся на все на это и понял, что это за органи­зации. Мне было всегда противно, когда честь пионеры отдают, вышагивают там чего-то, собрания уже устраивают в детстве. Вместо того, чтобы играть в го­релки, быть самими собой, уже с детства становятся солдатиками. Подобное американцы внедряют в сознание своего народа.

— А еще случалось, когда чувствовали: Бог есть? Он помогает Вам?

— О-о! И не раз! И в работе помогает. Как только начинаю писать книгу — и отовсюду нежданно помощь — это Бог помогает. А бывало, начинал такие книги, где все — через пень-колоду, значит, не Божье дело я делаю.

— Недаром у нас о творческом человеке говорят: «Бог дал ему талант».

— Не дал, а даровал. Дарование. Бог даровал нам жизнь, даровал природу, чтоб мы жили, как следует. А то, что мы все Божьи заветы нарушаем — это наша вина перед Ним. Бог всегда учил хоро­шему: любить ближнего, быть братья­ми... «Не убий, не укради, не прелюбо­действуй, не пожелай ничего, что у ближнего, трудись в поте лица своего, и будешь счастлив своим трудом…»

— А что, по-Вашему, несовмес­тимо с верой в Бога?

— Прелюбодеянием заниматься. Есть же супруга, положенная от Бога. Есть какие-то ритуалы в связи с этим. Ради Бога и соблюдай. Большевики ведь ни­чего нового не придумали и пытались подправить заповеди, и подправляли на свой манер. Только слова переставляли: «Люби нас, обожай вождей своих и молись им». Ничего не получилось. И получиться не могло. Кто верил в Бога, был хорошо воспитан — они знали, что шайка эта вся обречена. Сколько ни читаю воспоминаний, везде: «Это не от Бога... Богом проклято, не устоит». И не устояло — в три дня развалилось.
 

НАРОД С КОРОТКОЙ ПАМЯТЬЮ

Со мной про Бога легко разговаривать, со мной труднее разговаривать про боль­шевиков, про коммунистов, терпеть не могу шатию эту (соленое слово). Гово­рили: «Бога нет, царя не надо, мы на коч­ке проживем». Вот на кочке и живем. И кто больше всех настаивает — раз­делить по нациям, по Богу? Большевики-безбожники или их последователи. На­ши так называемые «националисты» нынешние. Кричат о других: «Бог не тот. Вера не та!» Мы вот «богоизбран­ные», и все!

— Наш ведь народ когда-то считался богоиз­бран­ным.

— А это приду­мано все славяно­филами. Сейчас вон у нас бе­гают с фа­шистски­ми зна­ками на рукаве и хвалят народ: «Богоизбранный, бого­дан­ный... Великий народ. Жил хорошо, процветал, — пришли антихристы (при­чем, антихристы — не коммунисты, а ельцинцы) и за три дня разорили вели­кую страну и повергли великий народ». Гайдар как эту басню услышал, говорит: «Я себя чувствую богатырем, Ильёй Му­ромцем. Не побыв года в Доме прави­тельства, разорил страну». Коммунистические выдумки! Свою вину свалить на других — им удается. Народ с короткой памятью. Ведь чтобы подумать, надо остановиться. Остановиться большевики не давали, гнали по кругу. Нарочно гна­ли, чтоб некогда было задуматься. Кто задумается, сразу поймет, что они мошен­ники, сволочи.
Вот нашли виноватого — Егор Гайдар (или кто там еще?) в три дня развалил. Да Господу не угодно! Преступлений много кровавых совершила шайка, бра­тоубийство открыла и над святынями надругалась. И Господь наказывает нашу страну. Не понимают.

Вот сидит публика. Говоришь:
— Это же Бог вас наказывает! Чего вы со своим Ельциным — «он вино­ват»... Вы виноваты!
— О! С Вами пришли поговорить... Мы в чем виноваты?
— Вы и виноваты, что допустили это. Отцы и деды ваши с факелами бегали, плясали, иконы жгли, бочки капусты зак­рывали ими. Срывали кресты. Говорю: сколько я знаю, кто кресты срывали с церквей или что-то подобное делали, они все плохо кончили.

И сейчас лишь бы темные силы, лишь бы сатана не завладевал душами людей — это самое главное. А он не дремлет, все время он бродит, то в облике мас­совом, то в единичном обличье — увле­кая, обманывая и губя.

А народ разозлен страшно. Темен. Пред­ставляю, что это был за народ в 17-м году. Ой-о-о-ой! Темные эти массы, кото­рым что ни скажешь, куда ни поведешь — они как стадо. Если человек сейчас, в конце столетия, имея высшее образо­вание, мыслит на грани какого-то безгра­мотного, тупого мужика. Хайлают там около памятника (Ленину). Антисемиты, а идут к жидо-чувашу (по их же терми­нологии) и хайлают возле него. Почему я со всеми националистами и разошелся. Теперь заваливают письмами, что я против народа, ненавижу свой народ. Я народ тихо люблю. А за что его наказы­вает Бог, за это и я его не люблю. И за терпение уже не стал любить. Терпение — до какого-то предела, до какого-то по­рога, до какого-то состояния. А терпеть, как скотина колхозная... Помню, как лошадей лупили: спина до мяса стерта, а он лупит.

— А что такое любить свой народ, Петрович?

— Да жалеть его! Слово «любить» ведь редко употреблялось в русском язы­ке. Жалеть надо. Жалеть. Вся наша классика, а особенно товарищ (!) Тур­генев, все с умилением относились к на­роду, сладкоголосо с ним разговари­вали, правду в глаза никогда не гово­рили. А те, кто пробовали, как Лесков, Бунин, тем по­пало от демократов. Леско­ва просто закрыли для русского народа.

— Лескова очень люблю, кста­ти.

— Я тоже. Нельзя не лю­бить — истинно русский писатель.

— Теперь не столько читают, сколько телевизор смотрят...

— Да, вот и привились новые черты характера: безразличие к крови... к смерти... даже к себе. Даже к себе! Безработица сейчас, а не дорожат ра­ботой, по-прежнему наплевательски отно­сятся к делу своему, к людям. Так жить легче: шаляй-валяй исполняют свои обя­занности на земле, родительские, рабочие. Ни царя в голове, ни Бога в душе. Сами довели себя до такого состояния, а ищут виноватых. И — чувство неблагодар­ности. Самое главное — народ наш не научен благодарности. А по-моему, Бог больше всего наказывает за неблагодар­ность. А разве не за что благодарить? Порадуйся тому, что Бог сотворил, каж­дому дню, который тебе Господь подарил. Солнце видишь, такую планету видишь перед собой, ребятишки растут... По­благодари Бога за все.

— В молитве…

— Да, в молитве. Я и молюсь. Нет-нет, где-нибудь к иконке прислонишься. У Марии Семеновны, у жены моей, иконка стоит, она молится каждое утро. (Кста­ти, у Виктора Петровича сын — рес­тавратор икон. — В. К.). В церкви, правда, не могу стоять. Ходить-то ничего, а стоять долго невмоготу. Пять минут на одном месте — деревенеют ноги.

— Помолюсь за Вас.

— Спасибо, хотя за это не благодарят. Все равно спасибо. Молятся за меня, и родня, и там вот бабы. Иногда позвонят, иногда напишут: «Молимся за Вас».
 

СЛУШАЮТ И НЕ ПОНИМАЮТ, О ЧЕМ РЕЧЬ

— От политики Вы отошли?

— Стараюсь, хотя тянут со всех сторон, тот — за рукав, тот — за шта­нину.

— Виктор Петрович, знаю, все политики последнего деся­тилетия побывали у Вас в гостях...

— Все, кроме коммунистов.

— А Горбачев?

— Как-то я на этом не заострял внимания — ни в жизни своей, ни в деятельности не подчеркивал. Он здесь был, дома у меня.

— Кому из политиков импо­нируете?

— Да вот сейчас, пожалуй, Примакову, Лужкову еще. (февраль, 1999 г. — В. К.)

— Время трудное, материально помогаете многим, наслышан...

— Да, в силу своих возможностей. И молодым литераторам — денежками, которые я раздаю, и на соборы те же отдавал, и в Овсянке (родное село на Енисее, под Красноярском) библиотеку и храм построили. И немного привели в порядок злую, разрозненную толпу деревенских баб. Теперь идут в храм и там не ругаются. Как могу, помогаю. Кто всерьез просит денег, кому надо бы потрудиться, самому попробовать хлеб добывать, а он уже попрошайничать привык. Но есть люди в тяжелейшем положении. Вот живет сейчас на Украине Д., у бедняги ногу отняли, и надо остатки ноги отнимать, баба его диабетом болеет, сын — церебральным параличом. Как тут не помочь? А жизнь на Украине самостийной еще хуже, чем у нас.

Я христианство всегда сопрягаю с милосердием. Вера христианская учит любви к ближнему своему. Слава Богу, что она укрепляет дух, помогает оставаться людьми, не терять человеческого облика, достоинства. В этом, я думаю, главная задача христианства. Но я никогда не интересовался ни литературой этой, ни историей христианства, хотя стоят вон три тома, все некогда полистать.

— Вы ведь крещены?

— Я в детстве крещен. В Овсянке. Нынче церковь открыли там. К литературным чтениям. И я сказал там: «В церкви, которую большевики закрыли у нас и истребили, там меня крестили. А в этой — отпоют». Хороший храм построили, — красивый, благодаря одному человеку во власти. Негромкий человек, но делает много для города, для людей... На «Столбах» поставил деревянную церковь, потом храм у торгового центра, теперь вот заканчивает реставрацию Благовещенского собора.

— А Вы согласны, что в новозаветное время Бог Духом Святым живет не столько в рукотворных храмах, сколько в сердцах человеческих?

— Да я вообще отношусь к храму, как к посреднику. Театр своего рода, где изображается спектакль, причем спектакль обветшалый, устарелый. Слушают, и большинство прихожан не понимает, о чем речь идет. Обветшалые их и обращения, и слова в какой-то мере непонятные. Ну, две-три молитвы понимают, и то, слава Богу, что ходят. Все эти требы, которые они справляют, нуждаются в обновлении, чтобы сблизить их с современным на­родом. И хотят они, не хотят, сопротив­ляются, консервативны, а все-таки это нужно. Эти полтора-два часа литургии, потом последующие устоять ведь в большинстве своем старым лю­дям очень тяжело. Отстоят, а потом еще хвастаются: «Я всю ночь устояла».

— Всенощную, да?..
Виктор Петрович, Господь Иисус сказал: «Ибо, где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них».

— Вот эта «секта» (его, В. Астафьева, понимание — В. К.), которая это проповедовала — евангелистов, для нее храм везде был. Вот идут паломники, остановились на полянке — уже здесь храм. Вся земля — храм. А этот посредник, который сейчас (это почему сейчас (?) — все время!) служит государству, народу-то постольку-поскольку. Людям деваться некуда, побеседовать не с кем, они и тянутся в церковь. Там все-таки поют, там благолепие, там сообщаются друг с другом, там они прикасаются, как им кажется, к Богу. Наверное, прикасаются. Но все это нуждается в том, чтобы пыль стряхнуть. Эти помпезные наряды... Вот это я знаю, что Господь не любил. Ни театры, ни торговлю в храме не терпел. А сейчас торговать начинают потихоньку и здорово торгуют, под видом свечей, литературы церковной продают все. А как уж обряжают патриарха и его свиту — куда там! Какие там короли, цари могут сравниться! Тог­да как вокруг храма сидят в несколько кругов нищие, которым пожрать нечего. Там, говорят, притворяются часть, но, Бог с ними, так всегда было. По-прежнему призывают к милосердию, смирению и покорности, то есть они готовят людей в армию.

— Ну, в армию?! Милосердные все-таки. В армии немилосердные должны быть.

— А там отучат быстро от милосердия, справятся успешно. Где никто не хочет ни служить, ни подчиняться, потому что эта кровопролитная, рабская, так сказать, организация под названием «армия» тает-тает и на смерть посылает последнего.

А покорность? Раб. Раб — везде... Я тут сидел со священником за одним столом, говорю: «В армии — “подчиненные”. Но одно и то же, что подчиненный, что раб».

— Но ведь раб — Божий!

— Вот и священник мне про раба Бо­жия. А я ему: «Ведь не Бог говорит: “Раб Мой”. А вы говорите, комиссары современ­ные».

— Но Слово Божие говорит: не делайтесь рабами человеков.

— Да, да... Не делайтесь рабами. Иисус, Он как раз не учил такому смирению, Сам был не очень-то смирен. Если бы хотел смириться, Его бы на кресте не распяли, Сына-то Божьего.

— Лежит ли что на сердце у Вас, что хотели бы, чтоб непременно исполнилось при жизни еще?

— Больше всего хочу, чтобы эта страна, народ остались в спокойствии. Все живут в тревоге. И тревога неосознанная. Со злобой. А я в печали. Мне вдруг станет тревожно, как насмотришься «ящика», газет начитаешься, послушаешь, как мы живем, и тревожно становится на душе. Какая-то постоянная, давящая тревога за будущее, за ребятишек, за все, так сказать. Чтоб тревога эта оставила народ. Тогда он скорее и к добру придет. Все-таки не красота, а доброта спасет мир... если спасет.

— Спасет...

— Ну, будем верить в это. Слава Богу, живем.

— И дай нам Бог мудрое сердце — время такое пережить, Виктор Петрович. Пожелаю Вам Божьего благословения на каждый день.

— Да, днями уже живешь. Не годами, а днями. Дожить до весны теперь. Кажется, легче будет, в деревню уедешь... Каждый день дается уже какими-то усилиями. Работаю все время. И раз Бог сподобил дожить до 75 лет при фронтовом-то прошлом, при всех болезнях, значит, так угодно Ему. Значит, что-то поделаем, поблагодарим Его за все дела, за то, что имеет Он к нам, грешным, сожаление, снисхождение и любовь.

 Вел беседу
Валентин Казерский


Публиковалось в христианской прессе в канун 75-летия писателя. 
При перепечатке ссылка желательна.



Tags: Астафьев В.П., Бог, ГДЕ ТЫ?, Казерский Валентин, вера, интервью, классика, литература, общество, память, православие, христианство, церковь, человек
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 21 comments